«Я смерти не боюсь…»  (Газета «Пульс Осетии» №12, март 2017)

Девятнадцатого марта по старому стилю (первого апреля по новому) 1906 года не стало одного из выдающихся сынов Осетии — Коста Хетагурова. Приближение этой памятной даты послужило поводом для разговора о его творческом наследии, о сокровенных смыслах его поэзии, все еще скрытых от нас. Гостем нашей редакции и собеседником стал кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Владикавказского научного центра (РАН) Тамир САЛБИЕВ, любезно согласившийся поделиться с нами своими размышлениями о том, чем это наследие может быть интересно в наши дни.

— Насколько творчество Коста Хетагурова сохраняет для нас свою актуальность? Есть ли ему место в современной жизни по прошествии более чем столетия?
— Уверен, что оно вполне актуально, иначе бы мы о нем и не вспоминали. Начну с того, что волнует меня лично. Меня, например, не оставляет в покое фраза из его известного стихотворения о том, что он не боится смерти. Помните эту фразу: «Я смерти не боюсь…»? Поэт всегда искренен, и потому я не могу ставить под сомнение сказанное. Но если это действительно так, то откуда подобное отношение к одной из главных тайн человеческой жизни? Хотелось бы узнать об этом более подробно, и смею надеяться, что не только мне одному.
— Но ведь он дальше сам объясняет: «Холодный мрак могилы давно меня манит безвестностью своей». Из этого следует вывод, что его привлекает «безвестность», не так ли?
— Да, это так. Однако согласитесь, что как бы «безвестность» ни манила, это мало что объясняет, должно быть что-то еще, более убедительное, почему действительно нет страха смерти. Ответ мы можем попытаться найти в его стихах. И, судя по всему, он в них есть. Поэтому предлагаю построить нашу беседу вокруг такого его известного стихотворения, как «Лæгау / Будь мужчиной». Предупреждаю, что читать придется между строк, то есть выявлять смыслы, лежащие в самой глубине стихотворения, думать о словах и образах, которые он использует, принимать в расчет культурное пространство традиции, в котором он вырос. Само стихотворение, носит ясно выраженный дидактический характер, что отражено и в его названии, и представляет собой ряд наставлений мальчику школьного возраста относительно того, как ему подобает себя вести, чтобы он мог стать настоящим мужчиной, когда повзрослеет. Наибольший интерес представляет первое четверостишие этого стихотворения.

Фест райсомæй лæгау,
Ныхс сапонæй дæхи
Æмæ-иу скув: «Хуыцау,
Фæдзæхсын дыл мæхи!»

Ты ранним утром встань,
Умойся, помолись:
«О Боже, в эту рань
Тебе вверяю жизнь...» (Перевод П. Панченко)

— Чем же может быть так интересно это четверостишие и как оно связано с обсуждаемой нами темой?
— В первую очередь я бы заметил то, что оно с удивительной этнографической точностью представляет ритуал утреннего пробуждения в виде комплекса, ясно различающего три его компонента. Каждый из трех предполагаемых компонентов соотнесен с глаголом в повелительном наклонении: фест «встань!», ныхс «умойся!» и скув «помолись!». Встать утром, как мужчина, означает встать раньше, чем это обычно делали дети, которые не участвовали в серьезных хозяйственных работах.
— То есть детям было позволено спать дольше, чем взрослым…
— Да, но до определенного возраста. По мере взросления они получали задания, соответствующие их способностям. Сначала они пасли гусей, затем телят и т. д. А для этого приходилось встать пораньше, чтобы успеть выгнать их на водопой или на ближайшее пастбище. Это все было само собой разумеющимся и хорошо понятным читателям Коста. Но в четверостишии упоминается процедура утреннего умывания с мылом, не свойственная детям. В этом случае руки заняты, и потому оно предполагает участие помощника, кого-то из женщин — старшей сестры, матери, поливающей воду на руки. Наконец, в заключение — молитва, обращенная с просьбой о покровительстве ко Всевышнему.
— Да, но почему, чтобы быть достойным звания мужчины, вставая утром, следует тщательно умываться и искренне молиться?
— Для самого поэта в начале прошлого века ответ был, по-видимому, очевиден. Представляется, что и сегодня ответ на этот вопрос может быть найден. Следует исходить из представления о сне в традиционной культуре, сильно разнящемся с тем, к чему мы привычны сегодня.
— В чем же это различие?
— В современной гуманитарной науке существует достаточно обоснованное мнение о том, что с точки зрения традиционного сознания сон равносилен смерти. Как смерть, по народным представлениям, не является концом жизни, так и сон мыслится как временный переход в другое состояние, как открытие границы между этим и тем светом. Тем самым для традиционной культуры сон становится основой метафизики, взглядом в потусторонний мир, опытом освоения неизведанного.
— Неожиданная интерпретация…
— Не могу не признать, что эта концепция сна расходится с представлениями, привычными для современного общества, где осмысление сна, его патология, физиология и пр., ведется с естественнонаучных позиций такими отраслями науки, как медицина, нейрофизиология и психология. При этом здоровый сон рассматривается прежде всего как необходимый отдых, позволяющий восстановить силы, обеспечить психическое и эмоциональное равновесие. В традиционной же культуре отношение ко сну иное, поскольку оно основано не на научном описании, а на внешних наблюдениях и, что самое важное, носит мифологический характер. Не имея возможности ставить научный эксперимент для проверки достигнутых результатов, мифологическое сознание, в отличие от естественнонаучного, вынуждено довольствоваться внешними наблюдениями и объяснять одно явление через другое, менее понятное — через более ясное.
— А для чего традиции нужно было такое объяснение?
— Дело в том, что подобное представление о сне как о временной смерти имеет и объективные основания, поскольку отражает подлинные наблюдения за спящим человеком. Известно, что во время сна замедляется циркуляция крови, притупляются слух, осязание, понижается температура тела.
— Есть ли в самой осетинской традиции указания на подобные представления?
— Думаю, что такому пониманию природы сна способствует также и язык. Сошлюсь в этой связи на многозначность осетинского глагола хуыссын ‘спать’. Первое его значение ‘спать’, ‘лежать’ имеет ясно выраженный пространственный характер: спать — значит ложиться, то есть принимать горизонтальное положение. Второе значение — ‘гаснуть, тухнуть’, в качестве примера сошлемся на следующее бранное выражение: дæ зынг ахуыссæд! ‘пусть погаснет твой огонь!’. Таким образом, семантика второго глагола дополняет наше представление о сне также интуитивно-чувственной составляющей. Теперь сон оказывается связан с темнотой и холодом, поскольку погасить можно только то, что горит, то есть то, что является источником тепла и света. Заметим, что в случае с огнем угасание также предполагает движение в вертикальной плоскости сверху вниз, к земле. Наконец, третье значение данного глагола — ‘неметь’ применительно к частям тела — например, мæ къах бахуыссыди ‘нога у меня занемела’.
Не случайно и устойчивое языковое сочетание мæрдхуыст / мæрдхуссæ ‘мертвецкий сон’ Существует поговорка, выражающая ту же самую идею: Фынæй лæг мард у ‘сонный человек — мертвый’. Теперь мы видим, что уже упоминавшееся сочетание «холодный мрак могилы» полностью соответствует традиции.
— Но тогда смысл четверостишия раскрывается в новом свете?
— Да, теперь становится ясно, что утреннее умывание носит не просто бытовой, а ритуальный характер и означает пересечение водной границы между этим и тем светом, посещенным во время сна. Последующая молитва, в которой содержится упование на покровительство Всевышнего перед началом дневных трудов и забот, — это благодарность за благополучное возвращение с того света. Ведь ребенок, в отличие от взрослого мужчины, во время сна находится под защитой матери, о чем свидетельствуют обряды, связанные с укладыванием младенца в колыбель, и песни, исполняемые матерью. Вот почему самостоятельное утреннее пробуждение свидетельствует о переходе в иную социальную категорию более высокого уровня.
— Достаточно ли сказанного для того, чтобы ушел страх смерти?
— Думаю, что отождествление сна со смертью, как бы парадоксально это ни звучало, позволяет снять страх смерти, поскольку опыт сна имеет каждый и благодаря этому опыту получает общее и, в общем и целом, приемлемое представление о том, что его ожидает за смертным порогом. Кроме того, поэт сам отвечает на этот вопрос в стихотворении «Мæгуыры зæрдæ / Сердце бедняка». Вот его последнее четверостишие:

Кæд рухс нæ баййафы йæ цардæй,
Йæ бон кæд арвиты зынтæй, —
Уæддæр нæ ныххуыссы æнкъардæй —
Йæ зæрдæ хъал вæййы фынтæй.

Но если дни полны трудами
И утешенья лишены,
Зато в семье своей ночами
Он видит радостные сны. (Перевод Б. Брика)

— В этом, вероятно, и заключается его послание потомкам?
— Совершенно верно, он учит не бояться смерти, но любить жизнь и радоваться ей, хотя бы и во сне.
— Почему же раньше об этом не говорили?
— Долгое время в силу известных обстоятельств не было принято учитывать религиозно-мифологический аспект его творчества. Между тем этот аспект не просто присутствует в его поэзии, но, как видим, является для него основополагающим. С этой точки зрения можно говорить о религиозной подоплеке его творчества, без учета которой оно не может быть понято. Более того, думаю, что сегодня, когда в обществе идут поиски духовных опор, эта его философия оказывается как никогда востребованной.
— Спасибо за интересную беседу!


Вопросы задавал Петр САФРОНОВ

Комментарии

Комментарии к данной статье отсутствуют

Добавить свой комментарий

Ваше имя:
Код:
Комментарий: