По поводу свойств неклейменой культуры (Газета «Пульс Осетии» №8, февраль 2017)

Размышлизмы российского скептика
В истории России зона соприкосновения власти и национальных культур устойчиво существовала в состоянии «хронической воспаленности». При этом чем успешнее достигались желанные цели державности, когда, например, «Европа могла подождать» окончания рыбалки государя российского, тем большая болезненность ощущалась у честолюбия национальной культурной среды, особенно окраинных территорий.
Проблема была столь явственной, что представители думающей элиты России, имевшие случай быть по службе, занятиям или любопытству на этих территориях, вовлекались в осмысление темы. Они за «едким» исключением рассматривали вопросы и давали на них ответы в рамках сложившейся традиции прогрессивного покровительства России. «Дальновидное» большинство усматривало «во всех благотворных началах, производимых в туземных пределах, руку Венценосного и волю его проводящих». Историк Н. М. Карамзин оформил общую позицию кратко: «История народа принадлежит Царю» (см.: История государства Российского. М., 1989. Т. 1. С. 12.).

Поэтому в период реформ середины XIX века в контексте новой ситуации безусловным вызовом прозвучали рассуждения опаленного пожаром Кавказской войны и крымским неуспехом отставного офицера Льва Николаевича Толстого. Он писал: «Жизнь народов не вмещается в жизнь нескольких людей, ибо связь между этими несколькими людьми и народами не найдена. Теория о том, что связь эта основана на перенесении совокупности воль на исторические лица, есть гипотеза, не подтверждаемая опытом истории». Автор завершал свою мысль предложением «для изучения законов истории… изменить совершенно предмет наблюдения, оставить в покое царей, министров и генералов… отрешиться от отыскиванья причин в воле одного человека, точно так же, как открытие законов движения планет стало возможным только тогда, когда люди отрешились от представления утвержденности земли» (Л. Н. Толстой. Война и мир. Т. 4. С. 406, 622).

ХХ век предоставил российским историкам революционные, классовые факторы утверждения. Однако к исходу века они лишь закрепили персонификацию истории — от «ленинских» направлений, «сталинских» ударов, «хрущевских» скачков к коммунизму, «брежневского» застоя до «горбачевской» перестройки и «ельцинских» лихих девяностых. Новый век мы также встретили под именными реформами модернизации и «аккуратного» ручного управления.

Но если общеполитическая и экономическая сферы уже привычно принимали личностные клейма, то культурная среда жизни народов России именно в силу «воспаленности» десятилетиями сопротивлялась, теряя активных носителей идентичности в борьбе государства с «местническим национализмом». Таким образом, авторизованная государственная политика на национальных территориях сталкивалась «лицом к лицу» с устоями многовековых культур, прошедшими жесткие уроки выживания.

С момента возникновения новой федерации в 1991 году, деидеологизация общества в целом освободила национальные культуры от тотального надзора и периодических зачищающих проработок. Но ценой свободы для них оказались потеря государственных бюджетных гарантий и иллюзия саморегуляции запросов и предложений в культурной жизни народов в условиях рынка. Упование на активное спонсорство нарождающейся национальной буржуазии довольно скоро сменилось остывающим до холодного прагматизма ремесленническим выживанием.
И в тот момент, когда национальная культура уже была готова к найму на батрачество у местной «деловой» элиты, некоторые настороженные чины в федеральной власти осознали реальную угрозу национально-культурного дробления необуржуазной федерации. Начались, как традиционно повелось в России, запоздалые, суетливо-судорожные реанимационные управленческие и бюджетные «мероприятия»…

В итоге на сегодня, вопреки всему, национальная культура, словно уличная цветочница Элиза Дулиттл Б. Шоу, обрела кров и медленно входит в новый статус, возрождает на конституционной основе функции языка, включает генетическую память и ресурс своих истоков. Из «национального по форме и социалистического по содержанию» явления формируется нечто, способное обрести вполне яркие формы при современном уровне освоенных у нас имидж-технологий.
Однако ревнителей и радетелей культурной идентификации закономерно беспокоит содержание. Заместится ли рабоче-крестьянское содержание более широким багажом качественных знаний и необходимым перечнем навыков? Не окажется ли национальная культура подневольной заложницей масскультуры? А то, напротив, после брошенности 1990-х годов, как нерадивое чадо у известного числа нянек, сама охотно напитается токсичным контрафактом?
Вопросы? Вопросы! Вопросы… И ответ солидарно с классиками один — на все риски хождения национальной культуры по лезвию «переходного периода» следует ответить подготовленной национальной интеллигенцией и рекрутами из власти, ее ситуативным пересечением с профессиональными кадрами наставников. С терпеливыми Пикерингами и умелыми Хиггинсами. Они появляются по призванию, как появились полтора столетия назад в рясах, мундирах и сюртуках. Нужна только точка опоры сдвига — это «открытая архитектура» национальной стратегии развития.

Возвращаясь к мысли Л. Н. Толстого, не министры и генералы по должностям и званиям, а подвижники по призванию от самого народа и с ним способны вмещать энергию законов истории и утверждать их на практике. Но увы…


Тамерлан ЦОРИЕВ

Комментарии

Комментарии к данной статье отсутствуют

Добавить свой комментарий

Ваше имя:
Код:
Комментарий: